Собор святителя Николая Чудотворца и Богоявления (Николо-Богоявленский Морской собор). Глава 3

Московская Сретенская Духовная Семинария

Собор святителя Николая Чудотворца и Богоявления (Николо-Богоявленский Морской собор). Глава 3



М.В. Шкаровский. Собор святителя Николая Чудотворца и Богоявления (Николо-Богоявленский Морской собор). Глава 3Во время Великой Отечественной войны Русская Православная Церковь заботилась о защите Родины. Верующие как могли участвовали в оказании помощи обороне страны. Не были исключением и прихожане Николо-Богоявленского собора в Ленинграде. В центре внимания М.В. Шкаровского – жизнь священнослужителей и причта собора во время войны, а также их подвиг во время блокады города. Автор прослеживает историю храма вплоть до наших дней.

Глава 3. Николо-Богоявленский собор во второй половине XX века

С первых же дней Великой Отечественной войны Русская Православная Церковь безоговорочно посвятила себя защите Родины. Уже 22 июня Патриарший Местоблюститель Сергий обратился с посланием к православным верующим и благословил их борьбу за Отечество. Ленинградский и Новгородский митрополит Алексий узнал о начале войны, вернувшись из Князь-Владимирского собора, где в воскресный день он совершал Божественную литургию, в свою квартиру при Никольском соборе.

Получив вскоре послание Патриаршего Местоблюстителя, митрополит Алексий сразу же сделал его достоянием всех православных города. А 26 июля и сам написал обращение к верующим и духовенству «Церковь зовет к защите Родины», в котором отмечалось: «…война — священное дело для тех, кто предпринимает ее по необходимости, в защиту правды и, приемля раны и страдания и полагая жизнь свою за однокровных своих, за Родину, идет вслед мученикам к нетленному и вечному венцу. Поэтому Церковь и благословляет эти подвиги и все, что творит каждый русский человек для защиты своего Отечества… Церковь неумолчно зовет к защите Матери-Родины. Она же, исполненная веры в помощь Божию правому делу, молится о полной и окончательной победе над врагом»[i].

Отмечая горячий отклик ленинградцев на послание митрополита Сергия, владыка поддержал инициативу приходских советов и многих верующих по оказанию помощи обороне страны. Почти весь период войны, в 1941—1944 гг., вплоть до момента своего восшествия на патриарший престол, митрополит Алексий служил и проживал в Николо-Богоявленском соборе.

Авторитет и влияние Ленинградского владыки в это время были настолько велики, что 12 октября митрополит Сергий в завещательном распоряжении именно его назначил своим преемником.

По предложению митрополита Алексия уже с 23 июня приходы Ленинграда начали сбор пожертвований в фонд обороны и в Советский Красный Крест. Владыка поддержал желание верующих отдать на эти цели имевшиеся в храмах запасные суммы, порой весьма значительные. Повсеместно для солдат собирали теплые вещи, прихожане жертвовали продовольствие для больных воинов и т. д. Община Николо-Богоявленского собора, согласно постановлению президиума «двадцатки» от 14 августа 1941 г. внесла в Ленинградский городской комитет Общества Красного Креста на помощь раненым в первые месяцы войны 355 тысяч рублей, а к середине января 1942 г. — еще 60 тысяч.

С наступлением вражеской блокады Церковь разделила с ленинградцами все ее тяжелейшие испытания. Богослужения в действовавших православных храмах совершались ежедневно (в Николо-Богоявленском соборе дважды — с 8 до 10 часов утра и с 16 до 18 часов вечера). При каждом из них были созданы из прихожан и церковных служащих группы противопожарной и противовоздушной обороны. Так, президиум «двадцатки» Никольского собора 15 октября 1941 г. назначил постоянных ответственных дежурных ПВО для охраны храма. Первоначально по сигналу тревоги молящиеся уходили в бомбоубежища, но затем привыкли, и службы зачастую не прерывались, только дежурные МПВО занимали свои места. Особенно тяжело было вести богослужения зимой 1941/42 г. Храмы не отапливались, порой замерзало масло в лампадах, все больше прихожан умирало от голода. Однако церкви продолжали функционировать, давая ленинградцам духовное утешение и поддержку. Весь период блокады наблюдался значительный рост религиозного чувства горожан. Богослужения проходили при переполненных храмах.

Ленинград сражался не только силой оружия, но и молитвой Церкви, силой общего воодушевления. В чин Божественной литургии вводились специальные молитвы о даровании победы нашему доблестному воинству и избавлении томящихся во вражеской неволе. Служился тогда и особый молебен «В нашествие супостатов, певаемый в Отечественную войну». Позднее на некоторых богослужениях в Никольском кафедральном соборе присутствовало командование Ленинградского фронта во главе с маршалом Л. А. Говоровым.

Митрополит Алексий прилагал все свои силы для того, чтобы службы продолжались. Не обращая внимания на артобстрелы, он обходил ленинградские храмы, беседовал с духовенством и мирянами. «Нет слов, — отмечал очевидец, — чтобы описать ужасы, которые пережили ленинградцы в дни жестокой блокады своего города… Митрополит Алексий сам испытывал все эти бедствия и проявил героическую бодрость духа и огромное самообладание. Он постоянно совершал богослужения, ободрял и утешал верующих. Несмотря на голод и бомбежки, обессиленные люди с опухшими лицами, едва держась на ногах, ежедневно наполняли храм, где служил архипастырь, и во множестве приобщалось у него Святых Христовых Тайн. В дни блокады владыка Алексий служил Божественную литургию один, без диакона, сам читал помянники и каждый вечер служил молебен Святителю Николаю, а затем обходил Николо-Богоявленский собор, в котором в то время жил, с иконой великого угодника Божьего, моля его, чтобы он сохранил храм и город от разрушения»[ii].

 Двери квартиры митрополита были открыты для всех посетителей. По воспоминаниям протоиерея Н. Ломакина, «очень многим Владыка из личных средств оказывал материальную помощь, немалым лишая себя, по-христиански делился пищей. Желая молитвенно утешить и духовно ободрить пасомых, …он нередко сам отпевал усопших от истощения мирян, невзирая на лица, — и обставлял эти погребения особенно торжественно»[iii].

Голодная блокада не щадила и священнослужителей. В Николо-Богоявленском соборе прямо за богослужением умер регент, звонарь А. А. Климанов, не пережил страшную зиму 1941—1942 гг. и келейник митрополита Алексия инок Евлогий. К январю 1942 г. число певчих уменьшилось с 34 до 15 человек.

Можно привести много примеров подвижнического служения духовенства храма. «Всю войну не было дня, чтобы отец не пошел на работу, — вспоминала балерина Кировского театра И. В. Дубровицкая о своем отце, протоиерее Никольского собора Владимире Дубровицком. — Бывало, качается от голода, я плачу, умоляю его остаться дома, боюсь — упадет, замерзнет где-нибудь в сугробе, а он в ответ: “Не имею я права слабеть, доченька. Надо идти дух в людях поднимать, утешать в горе, укрепить, ободрить”. И шел в свой собор. За всю блокаду, обстрел ли, бомбежка ли — ни одной службы не пропустил»[iv]. Священнослужители, сами испытывая все невзгоды, понимали, как нуждаются люди в поддержке, утешении. А ведь некоторые из них уже были немолодые, жили далеко от храма.

Ленинградские священники шли на службу в церкви даже во время бомбардировок города. Так, например, «двадцатка» храма святителя Николая 3 мая 1943 г. обратилась в общий отдел Ленгорисполкома с заявлением: «Никольский собор настоящим ходатайствует о выдаче пропусков на право хождения по улице во время воздушной тревоги для работающих в соборе служителей культа Н. И. Ломакина, В. А. Дубровицкого, П. Ф. Маслова и председателя 20-ки Н. Д. Успенского»[v].

Церкви Ленинграда постоянно подвергались фашистским обстрелам и бомбежкам. Поэтому среди оборонных мероприятий важное значение имела маскировка храмов, которые могли бы стать ориентирами и целями при воздушных налетах на город. Уже в августе 1941 г. началась маскировка их золотых куполов с помощью чехлов, специальных сетей и окраски в защитный цвет. 7 августа был составлен акт обследования пробной маскировки куполов Николо-Богоявленского собора. Было решено закрыть кресты и «верхние маковицы» куполов специальной тканью, на нижнюю часть куполов также по возможности надеть чехлы или маскировочные сети, окраску же применять в крайнем случае (так как она может испортить позолоту)[vi].

Маскировочные работы в храме были в основном завершены в сентябре 1942 г. Но на 1943 г. планировалось выделить еще триста тысяч руб. на ремонт крыш, пострадавших при артобстреле, окраску их в серый цвет, вставку выбитых стекол и рам (в том числе — в квартире митрополита на хорах собора) и дополнительные маскировочные работы.

Особенно часто обстреливали Никольский собор в 1943 г. Однажды в него попали три снаряда, причем осколки врезались в стену покоев митрополита Алексия. Владыка вошел в алтарь, показал причту осколок снаряда и, улыбаясь, сказал: «Видите, и близ меня пролетела смерть. Только, пожалуйста, не надо этот факт распространять. Вообще, об обстрелах надо меньше говорить… Скоро все это кончится. Терпеть недолго осталось»[vii]. Следует отметить, что клирики ленинградских храмов наравне со всеми жителями города несли труды по его обороне, участвуя в группах самозащиты МПВО.

Активно включилось духовенство города в подписку на военные займы, сбор пожертвований в фонд обороны. К 1 июня 1944 г. сумма таких пожертвований достигла 390 тыс. рублей, в том числе митрополит сдал 50 тыс., протоиереи П. П. Тарасов — 30,5 тыс., В. А. Румянцев — 29 тыс., Н. И. Ломакин — 24 тыс. руб., золотой крест, кольцо с бриллиантами и т. д. Основной же поток даяний шел от верующих. Хотя в связи с массовой эвакуацией и огромной смертностью в первой половине 1942 г. Ленинград опустел, однако деятельность городских церквей, особенно патриотическая работа священнослужителей, не только не пришла в упадок, но даже возросла. В годину тяжких испытаний прихожане сплотились вокруг своих храмов.

Расходы общины Николо-Богоявленского собора с 1 августа 1941 г. по 1 августа 1942 г. составили 1602 тыс. руб., в том числе пожертвования Красному Кресту — 715 тысяч. За 1942 г. доходы несколько снизились по сравнению с 1941 г. и равнялись 1175 тыс., а расходы — 1440 тыс. руб., в том числе перечисления в фонд обороны и Красный Крест — 595 тыс., затраты на содержание хора — 137 тыс., ремонтные работы — 70 тыс., выплата заработной платы служащим — 255 тыс., богослужебные и хозяйственные расходы — 135 тыс. и т.д. Но уже в 1943 г. доходы выросли до 2209 тыс. рублей, расходы же составили 2263 тыс., из них — в фонд обороны было внесено 1882 тыс., на содержание хора потрачено 117 тыс., зарплату служащим — 115 тыс., перечисления Патриархии — 10 тыс., богослужебные и хозяйственные расходы — 77 тыс. рублей[viii].

Большой подъем вызвало обращение Патриаршего Местоблюстителя Сергия 30 декабря 1942 г. с призывом начать сбор средств на танковую колонну имени Димитрия Донского. Уже через четыре месяца была собрана необходимая сумма, превышавшая 8 млн., из них 1 млн. являлся ленинградским. Вносились также пожертвования на авиационную эскадрилью имени Александра Невского. Ко дню Красной Армии в 1943 г. в госпитали города, в войсковые лазареты поступило свыше 600 остродефицитных полотенец и т. д.

Не случайно митрополит Алексий в своем «Послании к ленинградской пастве» от 22 июня 1943 г. отмечал: «Как охотно и обильно всюду текли жертвы на воинские нужды и на подарки — подлинные дары любви воинам, а также больным и раненым. И текли, и текут, и будут течь обильными неиссякаемыми потоками, свидетельствуя о неиссякаемой любви нашей и преданности делу спасения Отечества, в твердой вере, что и для всех нас не оскудеет дивная помощь Божия»[ix].

Почти весь период Великой Отечественной войны, с 30 июня 1942 по 21 ноября 1945 гг., настоятелем Николо-Богоявленского собора служил митрофорный протоиерей Владимир Румянцев. До войны он был настоятелем Князь-Владимирского собора, куда и вернулся в ноябре 1945 г. Скончался отец Владимир в Ленинграде, 24 апреля 1947 г.

Председателем же приходского совета до декабря 1941 г. являлся бывший инструктор школы ФЗУ Петр Леонтьевич Смирнов. Однако 27 декабря он оказался арестован по обвинению в «проведении провокационных пораженческих слухов». В первые месяцы войны священники и церковнослужители еще по-прежнему подвергались репрессиям. Военный Трибунал войск НКВД Ленинградского округа 3 марта 1942 г. приговорил П. Л. Смирнова к 10 годам лагерей, и 6 апреля его отправили в Волголаг НКВД[x].

Следующим председателем «двадцатки» и комендантом собора стал сын протоиерея Владимира Румянцева — Сергей. Он окончил в 1926 г. обновленческий Ленинградский Богословский институт и затем служил священником в обновленческих храмах города. Подвергался арестам 17 января и 23 апреля 1934 г. Отбыл почти 3 года заключения в лагере. В конце 1930-х гг. вернулся в Ленинград и с началом войны стал входить как мирянин в приходские советы храмов Московской Патриархии. Однако, когда в феврале 1943 г. к С. В. Румянцеву обратились ленинградские обновленцы с предложением стать их архиереем, он ответил согласием. 18 апреля 1943 г. в московском Воскресенском соборе в Сокольниках состоялось его рукоположение во епископа Ладожского, викария Ленинградского с поручением временно управлять Ленинградской епархией. Этот случай явился «лебединой песней» обновленческого братского епископата и вообще последней хиротонией обновленческого епископата в стране. С. Румянцев перешел служить в Спасо-Преображенский собор.

 Но уже 9 января 1944 г. община и священники этого храма принесли покаяние и воссоединились с Патриаршей Православной Церковью. Принятием же в общение с ней Румянцева завершилась история обновленчества в Ленинграде. Сергей Владимирович подал прошение на имя митрополита Алексия в июне 1944 г., но к нему подошли особенно требовательно. В постановлении Священного Синода и Патриаршего Местоблюстителя от 28 июня указывалось: «Принимая во внимание крайний соблазн, посеянный среди духовенства и верующих Ленинграда принятием обновленческого епископского посвящения Румянцевым, служившим до последнего времени председателем православных двадцаток в ряде приходских храмов Ленинграда, и являвшегося, таким образом, представителем православных общин верующих, хотя Румянцев в то же время пребывал в обновленчестве, будучи заштатным обновленческим священником… для принятия его в каноническое общение с Православной Церковью, необходима такая же гласность его обращения, какою сопровождалось его выступление в качестве обновленческого епископа, когда им открыто совершались службы, посвящения клириков и произносились проповеди». Синод поручил принять Румянцева «через публичное покаяние по установленному для приема обновленческих епископов чину… как мирянина»[xi].

24 июля 1944 г. бывший архиерей в Николо-Богоявленском соборе принес покаяние перед лицом архиепископа Псковского и Порховского Григория (Чукова). С. Румянцев был принят в лоно Святой Церкви как мирянин, но уже вскоре удостоен законного рукоположения в сан диакона и священника[xii]. В качестве пресвитера он еще долго служил в храмах Ленинграда, и даже был в 1953—1964 гг. секретарем Ленинградских митрополитов.

После С. В. Румянцева новым председателем «двадцатки» Никольского собора избрали Николая Дмитриевича Успенского. В декабре 1942—1946 гг. он являлся и регентом церковного хора, сменив К. П. Волкова. Н. Успенский окончил Новгородскую Духовную семинарию и Ленинградскую консерваторию. С 1946 г. он преподавал в Ленинградской Духовной Академии, в 1949 г. стал ее профессором, а в 1957 г. защитил докторскую диссертацию. Среди церковнослужителей собора в 1942—1945 гг. числилось 16 человек, в том числе и инженер-архитектор П. И. Пащенков.

Активная патриотическая деятельность духовенства и верующих Русской Православной Церкви послужила одной из существенных причин значительных изменений ее взаимоотношений с государством. Религиозный фактор сыграл очень важную роль и в обороне Ленинграда. Действовавшие весь период блокады храмы активно способствовали мобилизации материальных средств и духовных сил ленинградцев.

 Это не могли не учитывать городские власти, их церковная политика начала меняться еще до кардинального изменения общегосударственного курса. Так, даже в голодную зиму 1941—1942 гг. православные приходы регулярно снабжались вином и мукой для причащения богомольцев. 1 ноября 1941 года «двадцатка» Николо-Богоявленского собора впервые обратилась в административный отдел Ленсовета с просьбой ввиду отсутствия запасов муки и красного вина отпускать для богослужебных целей ежемесячно мешок муки и 75—80 бутылок Кагора. Просьба была удовлетворена, правда количество выдаваемых продуктов уменьшили до 20 килограммов и 40 бутылок[xiii]. Весьма характерным фактом стало снятие в 1942 году, в первую военную Пасху, запрета на ночной крестный ход вне храмов, чтобы сделать возможным более полное участие верующих в пасхальном богослужении.

3 мая 1943 года приходской совет обратился в общий отдел Ленгорисполкома с заявлением об установке в квартире митрополита Алексия (Симанского) при соборе «телефонного аппарата, как необходимого ему по роду службы». А 20 июля 1943 г. «двадцатка» письменно выразила благодарность Ленгорисполкому за отпущенный на нужды богослужения воск, заверив, «что она и впредь всеми имеющимися у нее средствами будет содействовать делу победы над ненавистным врагом Родины — немецким фашизмом»[xiv].

В сентябре 1943 г. руководство СССР пошло на окончательную нормализацию отношений с Православной Церковью: были разрешены выборы патриарха, открытие духовных учебных заведений, храмов, выпуск ежемесячного церковного журнала и т. д. Осенью 1943 г. представителей ленинградского духовенства стали привлекать к участию в общегородской общественной работе. Так, по поручению владыки протоиерей Павел Тарасов участвовал в деятельности городской специальной комиссии, а служивший в Николо-Богоявленском соборе протоиерей Николай Ломакин — в городской и областной комиссиях по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (позднее он был свидетелем обвинения от имени Русской Православной Церкви на Нюрнбергском процессе). Следует указать, что отец Николай был родственником маршала Толбухина.

11 октября 1943 года впервые за все годы советской власти 12-ти ленинградским священнослужителям были вручены правительственные награды — медали «За оборону Ленинграда», в том числе — митрополиту Алексию, протоиереям В. Румянцеву, П. Тарасову, Н. Ломакину, В. Дубровицкому, Ф. Полякову и др. Владыка и другие награжденные получили свыше тысячи приветствий и поздравлений из различных городов, прежде всего — от эвакуированных ленинградцев. Позднее медаль «За оборону Ленинграда» была вручена еще нескольким клирикам и церковнослужителям Николо-Богоявленского собора[xv].

Происходили и другие перемены. 14 декабря 1943 г. Совет по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР разрешил Ленинградскому митрополиту иметь технический аппарат, и 15 апреля 1944 г. в здании Никольского собора открылась епархиальная канцелярия (она находилась здесь до 1950 г.). Управляющим делами канцелярии был назначен протоиерей Павел Тарасов.

На заключительном этапе войны в Ленинграде происходил значительный религиозный подъем. Это наглядно подтверждают статистические данные. Так, например, если в кафедральном Никольском Богоявленском соборе в первой половине 1944 г. было совершено около 86 тысяч требоотправлений и церковных обрядов, то в первом полугодии 1945 г. — 110 тысяч: проскомидийных записок общих — 36408 (по цене 5 руб.), присоединительных — 10442 (15 руб.), молебнов общих (2 руб.) и заказных (10 руб.) — 17700, панихид общих (2 руб.) и заказных (10 руб.) — 18050, крестин — 912 (30 руб.), отпеваний покойников в церкви — 112 (50 руб.), заочных — 510 (30 руб.), сорокоустов — 426 (80 рублей), исповедей — 22850 (1 руб.), венчаний — 19 (50 руб.), сороков. молитв — 675 (3 руб.) и освящений куличей — 1500.

В результате значительно выросли доходы городских храмов: в Никольском соборе в январе — сентябре 1945 г. они составили 549,5 тыс. рублей, увеличившись, по сравнению с тем же периодом прошлого года, на 112,9%. Соответственно, быстро росли и доходы ленинградских священнослужителей. В 1944 г. они составляли в Никольском соборе у пяти членов причта — от 87700 до 143840 рублей. В 1945 г. эти доходы выросли в среднем по разным оценкам на 130—180%[xvi].

Правда, нужно отметить, что подавляющую часть заработанных средств священнослужители выплачивали в виде различных налогов государству. Так, например, если у настоятеля Никольского собора доходы в 1945 г. планировались в 150017 рублей, то он выплачивал в начале года 82958 руб. аванса подоходного налога, 29 542 руб. аванса военного налога, а также доплату к авансовым платежам за 1944 г. — 46673 рубля[xvii]. Подобная практика вызывала протесты духовенства, побуждала их к сокрытию своих доходов, что даже привело в начале 1944 г. к серьезному конфликту с финансово-контрольными органами. Ленинградский уполномоченный в своем отчете за 1 квартал этого года отмечал: «Духовенство гор. Ленинграда, при заполнении декларации своей доходности для определения налогообложения, дало заведомо ложные сведения, уменьшив показания своего годового дохода в три-пять раз по отношению к действительным заработкам»[xviii].

Чтобы выяснить истинные размеры заработка клириков, работники горфинотдела стали применять недопустимые методы дознания. Настоятель Никольского собора протоиерей В. А. Румянцев в своем заявлении уполномоченному с гневом писал: «Не имея вообще ничего против уточнения наших доходов, духовенство собора возмущено и протестует против способа этих обследований, а именно: приходит в собор во время богослужения кучка людей в 4-5 человек, держащая себя далеко не как все богомольцы, расходится по храму, где совершаются требы причтом, и начинают свое обследование при помощи подглядывания, подслушивания, тайного опроса прихожан, кто и сколько уплатил причту за ту или иную требу, опрашиваются не только непосредственные работники церкви… Такой способ обследования является не только неправильным, но и унижающим духовенство в глазах прихожан, страшно нервирующим как духовенство, так и прихожан, возмущенно смотрящих на все это, и даже могущим кончиться конфликтом между обследователями и ревностными из прихожан…»[xix] При активном содействии митрополита Алексия это столкновение отчасти уладили путем компромисса — горфинотдел стал получать более приближенные к фактическим данные о доходах духовенства, а сумма налога была ограничена 75% заработков последнего.

Религиозный подъем проявился и в том, что с освобождением Ленинграда от блокады патриотическое движение верующих в епархии еще более усилилось. Только за три первых послеблокадных месяца 1944 года в Никольском соборе было собрано 340 тыс. рублей. Ленинградцы горячо поддержали своего духовного вдохновителя митрополита Алексия, 25 октября опубликовавшего послание об открытии всецерковного сбора в фонд помощи детям и семьям бойцов Красной Армии[xx].

Еще 7 июня 1944 г. владыка написал следующее заявление: «Принимая горячо к сердцу участь сирот воинов нашей доблестной Красной Армии, я и сестра моя Анна Владимировна Погожева решили отдать принадлежащую нам на станции Сиверская… дачу под детский дом, для детей-сирот воинов Красной Армии. Пусть в этом выразится наше посильное участие в великом деле попечения о семьях наших защитников, которые отдали жизнь свою за спасение Родины». В этот же день митрополит Алексий передал в фонд обороны хранившийся у него кусок платины[xxi].

Общая сумма патриотических взносов Николо-Богоявленского собора за июль 1941 — июнь 1945 гг. составила 4703598 руб.: в фонд обороны и на Красный Крест — 3958598 руб., в фонд помощи семьям военнослужащих — 670 тыс. и на подарки бойцам — 75 тыс.[xxii]. Это равнялось 30% (!) всех соответствующих взносов Ленинградской епархии. Ни один храм Русской Церкви, за исключением, может быть, Елоховского собора в Москве, не внес больше.

2 февраля 1945 г. на Поместном Соборе Русской Православной Церкви митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского) единогласно выбрали Патриархом Московским и всея Руси. Его самоотверженная деятельность во время блокады Ленинграда значительно способствовала росту авторитета среди верующих и общественности.

Вскоре после своего избрания Патриархом Алексий посетил (23 марта — 4 апреля) ставший ему родным за долгие годы Ленинград. 1 апреля, после торжественного богослужения в Никольском Богоявленском соборе, Патриарх произнес надолго запомнившуюся ленинградцам проповедь: «Вспоминается мне, как под грохот орудий, под страхом смерти вы спешили прийти в этот святой храм, чтобы излить перед Господом свои скорбные чувства… Вспоминаю, как мы совершали богослужения под грохот разрывов, при звоне падающих стекол, и не знали, что с нами будет через несколько минут… Я вижу многострадальный наш город, и теперь еще носящий язвы и раны пережитых страданий. Вместе с тем я вижу и помощь Господню, излившуюся на нас. И хочется мне сказать: Град возлюбленный! Много горького пришлось пережить тебе, но теперь ты, как Лазарь, восстаешь из гроба и залечиваешь свои раны, а скоро и предстанешь в прежней красоте… Я много мог бы еще сказать вам, много мог бы говорить о той любви, которую чувствую к вам, моей бывшей возлюбленной пастве, мог бы сказать, что с радостью хотел бы по-прежнему продолжить свое служение среди вас, что хотел бы, чтобы Святейший Патриарх Сергий был жив, чтобы не случилось со мною того, что случилось. Но меня останавливает слово Христово: «Кто любит отца своего или матерь свою паче Мене, несть Мене достоин»… Я призываю благословение Божие на град сей, на братий сопастырей моих, о которых сохраняю самые теплые воспоминания… Я призываю Божие благословение на всех вас, братие и сестры, на ваши дома, на ваши семейства и на всех, кто прибегает к помощи Божией. Мы молимся вместе с вами о наших дорогих воинах и о павших в боях за Родину, увенчанных за свой подвиг венцом славы в Царствии Небесном. И будем молиться, чтобы Господь простер благословение Свое над всей Русской Православной Церковью и над дорогой Родиной нашей. Аминь»[xxiii].

После проповеди Владыка более двух часов благословлял собравшихся. Очевидец этих событий рассказывал: «Вся атмосфера храма была проникнута такой теплотой и искренностью, какая бывает в семье, долго ждавшей своего любимого человека и дождавшейся того радостного дня, когда, наконец, он приехал и находится здесь среди членов этой единой и дружной семьи». И в дальнейшем Патриарх Алексий сохранял самые теплые чувства к ленинградской пастве, в том числе — прихожанам кафедрального собора, постоянно проявлял знаки внимания к ней.

Первые годы после окончания войны, как уже указывалось, настоятелем Николо-Богоявленского собора служил протоиерей Павел Тарасов. Новым настоятелем 5 декабря 1948 г. был назначен протоиерей Евгений Лукин, выпускник Санкт-Петербургской Духовной Академии, до своей высылки в марте 1935 года уже служивший в Никольском соборе. До 1948 г. он проживал в Воронежской области. В 1951—1962 гг. отец Евгений являлся членом Епархиального совета, до 1 августа 1952 г. был секретарем Ленинградского митрополита Григория (Чукова). 23 февраля 1953 г. протоиерея Е. П. Лукина назначили настоятелем Князь-Владимирского собора, где он служил до 30 января 1962 г. Скончался отец Евгений в Ленинграде в 1967 г.

На посту настоятеля собора его сменил знаменитый проповедник, митрофорный протоиерей Александр Медведский. Он окончил Санкт-Петербургскую Духовную семинарию, в 1911—1920 гг. служил настоятелем Казанской церкви в поселке Сусанине, в 1921—1930 гг. — Спасо-Преображенской церкви у Московских ворот, а в 1930—1932 гг. — Князь-Владимирского собора. Отца Александра арестовали 17 февраля 1932 г. за «проведение антисоветских проповедей». 22 марта 1932 г. Коллегия ОГПУ приговорила его к 3 годам лагерей, и протоиерея отправили в Свирский лагерь[xxiv]. В 1935—1946 гг. протоиерей А. В. Медведский проживал в г. Боровичи Новгородской области, затем вернулся в Ленинград. Он служил настоятелем Николо-Богоявленского собора более двадцати лет, до своей кончины в январе 1973 г. В этот период отец Александр являлся старейшим протоиереем Ленинграда. В 1951 г. его наградили грамотой Патриарха, кроме того, он был награжден разрешением служения с открытыми Царскими вратами до «Отче наш». Протоиерей А. Медведский с 1954 года около 15 лет занимал пост председателя Епархиального Совета, являлся благочинным. Скончался он в Ленинграде.

Собор был серьезно поврежден обстрелами и бомбардировками во время войны, но все эти повреждения устранили за очень короткий срок, окончательно — к 1953 г. В послевоенные годы на пожертвования прихожан в храме регулярно проводились комплексные реставрационные работы — только в 1952 г. на них было затрачено 1,5 млн. руб., благоустраивалась прилегающая территория. 17 апреля 1950 г. в Николо-Богоявленском соборе был рукоположен во священника учившийся тогда в Ленинградской Духовной Академии Алексий Ридигер — будущий Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II.

Еще в 1947 г. представителям приходской общины храма передали собрание икон, находившихся в фондах бывшего Антирелигиозного музея. Из этого же музея верующим в 1946 г. были возвращены мощи святителя Федосия Черниговского, с мая по сентябрь они покоились в Николо-Богоявленском соборе, затем были препровождены в Чернигов, но в соборе осталась деревянная гробница и в ней часть мощей святителя. Следует отметить, что во второй половине 1940-х—1950-х гг. число прихожан, как и доходы Николо-Богоявленского собора, постоянно росли. В 1949 г. в нем было совершено 6965 крещений, 2340 отпеваний и 80 венчаний. Доходы же в 1956 г. равнялись 3863 тыс. рублей, а в 1957 г. — 3935 тысячам.

В декабре 1960 года праздновалось 200-летие освящения храма, и митрополит Гор Ливанских Илия Карам (Антиохийской Патриархии) в июле 1960 г. привез в подарок медальон с частицей мощей святителя Николая в серебряном окладе. Он и сейчас хранится в соборе.

Через несколько лет на южной стене храма появилась икона святой пророчицы Анны, по преданию пожертвованная великой русской поэтессой Анной Андреевной Ахматовой. Она скончалась 5 марта 1966 г., и отпевали А. А. Ахматову по ее завещанию в Николо-Богоявленском соборе.

В воспоминаниях Е. К. Лившиц говорится: «В 6 часов (утра) гроб привезли в Никольский собор, поставили в правом притворе, близко к среднему нефу храма… Я приехала заранее в седьмом часу. Уже шла панихида. Анна Андреевна лежала в открытом гробу, в черном парчовом платье, которое она любила при жизни, голову ей прикрывала черная косынка из старинных кружев… Служил старик священник. Лицо Анны Андреевны было спокойно, величественно и прекрасно, как в жизни. С правой стороны у гроба стоял Лев Николаевич (Гумилев), стоял с низко опущенной головой, крестился, держал горящую свечку. Лицо заплаканное… Толпа плотным кольцом окружила гроб. Много знакомых, актеры, художники, переводчики, из поэтов заметила только Бродского… В церковном саду мальчики лет по десяти возились в снегу, съезжали с горок. Один из них сказал: «Как много народу, кого это хоронят? Наверное, ангела какого-нибудь?» На следующее утро гроб стоял уже не в притворе, а в середине церкви, против алтаря, постамент его окружали венки… Люди шли и шли. Очень много молодежи. К 12 часам стало тесно, невозможно повернуться. Студенты окружили гроб, старались сохранить узкий проход от входной двери до гроба… Началось прощание с покойной, оно длилось чуть не два часа. Какой-то студент, говорят, подсчитал, что мимо гроба прошло пять тысяч человек»[xxv].


М.В. Шкаровский

Первоисточник: http://spbda.ru/publications/m-v-shkarovskiy-sobor-svyatitelya-nikolaya-chudotvorca-i-bogoyavleniya-...


[i] Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: сборник церковных документов. М., 1943. с. 54.


[ii] Добрынин М. 50-летие епископского служения Святейшего Патриарха Алексия // Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1963. № 5. С. 66.


[iii] Прот. Николай Ломакин. За оборону Ленинграда — за нашу Советскую Родину // ЖМП. 1945. № 4. С. 26.


[iv] Каноненко В. Поправка к закону сохранения энергии. Балет в блокадном Ленинграде // Наука и религия. 1986. № 5. С. 9.


[v] ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 187, л. 70.


[vi] Там же, д. 62, л. 73.


[vii] Прот. Николай Ломакин. Указ. соч. С. 27.


[viii] ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 105-106, 11-112, 147-148.


[ix] Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 64.


[x] Справка УФСБ СПб ЛО. № 10/46 от 31 марта 1995 г.


[xi] ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 13, л. 70.


[xii] ЖМП, 1994


[xiii] ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 62, л. 72.


[xiv] Там же, л. 126, 131.


[xv] Там же, оп. 38, д. 123, л.197об, д. 334, л.208, д. 365, л. 87-87 об.


[xvi] Там же, ф. 9324, оп. 1, д. 29, л. 10, 15, 18.


[xvii] Там же, л. 8.


[xviii] Там же, д. 10, л. 4.


[xix] Там же, л. 4 об.


[xx] ЖМП. 1944. № 10. С. 3.


[xxi] ЦГА СПб, ф. 9324, оп. 1, д. 10, л. 14, д. 13, л. 48.


[xxii] Там же, д. 22, л. 10, 22, 24 об.


[xxiii] ЖМП. 1945. № 5. С. 17.


[xxiv] АУФСБ СПб ЛО, ф. арх.-след. дел, д. П-75829.


[xxv] Лифшиц Е. К. Памятная записка // Об Анне Ахматовой: стихи, эссе, воспоминания, письма. Л., 1990. С. 439-443.